«Я-очевидец». Из воспоминаний Сампиевой (Мурзабековой) Золотхан Асланбековны

   Мне тогда было 4 года. Говорят, что в детской памяти четче запечатлеваются события, так оно и есть. Мы жили тогда в селении Редант Чечено-Ингушской АССР, что находится южнее Владикавказа.
Семья у нас была большая – восемь детей. Мать нас воспитывала одна. Отец, его звали Асланбек, за несколько лет до этого дня выселения трагически погиб.

   Холодным февральским утром в наш дом ворвались военные и, особо не церемонясь, приказали нашей матери Рабиат собрать детей и следовать под конвоем к центру села, куда уже согнали часть односельчан. Мать всплеснула руками, еще не в полной мере осознав, что от нее требуют. Да к тому же она и не понимала русскую речь. Мама бросилась по комнате, пытаясь прихватить что-либо из съестного или одежды для детей, но энкэвэдэшник ей этого не позволил, делая движения винтовкой, которые и без знания языка были понятны – «Буду стрелять!». Мать собрала нас, детей, в кучу и громко причитая, стала выводить из комнаты. Вдруг она остановилась, в последний раз окинула взглядом свой дом, глаза встретились с фотографией погибшего отца, — единственное, что было дорого ей. Хотела снять со стены фотографию отца, но солдат навел на нее винтовку, тогда мама испугалась и отошла назад. Я, маленькая девочка, не помня себя, подбежала к солдату и толкнула его, как бы защищая маму. Солдат меня отшвырнул. Последняя память об отце – фотография — осталась висеть на стене…
   Нас, как и весь ингушский народ, загнали в скотские вагоны, которые последовали в холодные степи Казахстана. Что собой представляло это «путешествие», все мы знаем. По пути этого черного маршрута в снежных сугробах осталось много наших соотечественников.
Наша семья была определена на спецпоселение в г. Акмолинск Казахской ССР («акмола» в переводе с казахского означает «белая могила»). Нас поселили в огромную конюшню.

На второй день мама с женщинами сделали из глины самодельную печку, похожую на маленький паровозик. В этот день мы впервые после выселения с Родины попробовали горячую пищу. Сразу же по прибытии нас поставили в комендатуру на спецучет, все члены семьи обязаны были ежемесячно отмечаться. Невыполнение этого порядка строго наказывалось.
Через два месяца от холода и голода умерли три сестры: Дибхан, Золобан, Липхан, и брат Сулумбек, все они были подростками.
Мы в те долгие тринадцать лет верили, что справедливость восторжествует. Так оно и случилось. Народ вернулся домой, на Родину. Но Родина нам не принадлежала. Пригородный район, колыбель зарождения ингушского народа, нас встретил холодно. Нас в наших домах встретили чужие люди, которые уже чувствовали себя хозяевами. Мама решила попытаться вернуться в наш родовой дом, и мы поехали в Редант. Но как только мы вышли из машины, нас попросили подойти в администрацию села и настойчиво порекомендовали не пытаться вернуть наше прежнее жилье. И мама решила не наживать новых проблем с властью и поселиться в г. Назрань, где возвращавшихся принимали терпимее.